Мария Голикова (erdes) wrote,
Мария Голикова
erdes

Category:

Два "Расстрела". Владимир Набоков и Николай Гумилёв

Одно из самых известных и самых любимых читателями стихотворений Набокова называется «Расстрел»:

Бывают ночи: только лягу,
в Россию поплывёт кровать;
и вот ведут меня к оврагу,
ведут к оврагу убивать.

Проснусь, и в темноте, со стула,
где спички и часы лежат,
в глаза, как пристальное дуло,
глядит горящий циферблат.

Закрыв руками грудь и шею, –
вот-вот сейчас пальнёт в меня! –
я взгляда отвести не смею
от круга тусклого огня.

Оцепенелого сознанья
коснётся тиканье часов,
благополучного изгнанья
я снова чувствую покров.

Но, сердце, как бы ты хотело,
чтоб это вправду было так:
Россия, звёзды, ночь расстрела
и весь в черёмухе овраг!

1927 г.


        Как известно, Набоков любил Николая Гумилёва. Влияние Гумилёва на его творчество довольно заметно, особенно в плане стихотворной формы. И здесь – не просто отклик на историю, но и явная отсылка к гумилёвской судьбе.
        Это стихотворение долго не давало мне покоя странным, двойственным ощущением, которое оно вызывало. С одной стороны, в нём как будто всё по-настоящему – я имею в виду эмоции. Но, с другой, если его перечитывать, с каждым прочтением всё меньше и меньше остаётся того чувства, которое так впечатляет при первом прочтении. Как будто на улице видишь человека, принимаешь его за знакомого, а подходишь ближе и понимаешь – не он, просто похож.
        Такое несовпадение, несоответствие в своё время заставило меня возвращаться к этому стихотворению снова и снова, вчитываться в него, искать, где и почему что-то исчезает, куда пропадает этот неуловимый ускользающий силуэт. Но это стихотворение понять гораздо проще, если оставить в покое ассоциации с Гумилёвым, нашу историческую трагедию – и прочитать его просто как текст. Первым делом выяснится, что в нём вовсе не те доминанты, которые должны были бы быть в «настоящем» стихотворении на тему расстрела, ещё и с такой личностной окраской. Здесь кольцевая композиция, а в центре всего – часы, буквально не слишком похожие на дуло пистолета. Эта заведомая неточность сравнения подталкивает читателя к иной, символической трактовке. А стоит сосредоточиться на часах, как страшный, прекрасный, невыносимо романтичный овраг с черёмухой отходит куда-то вдаль, остаётся где-то «там». В координатах стихотворения – действительно «там», в другом мире, в России. А «здесь» – получается, что «расстрелять» лирического героя может только время. Но как? Течением своим? Оценкой или переоценкой? Забвением? Памятью? Неизвестно, но уж точно не буквально… Это даёт такое ощущение безопасности, что начало и конец стихотворения, первая и последняя строфы, меняют свою природу. Реальность расстрельного оврага тает. И – парадокс – с его повторным появлением в финале тает окончательно. Речь идёт о страшном, но между строк – а точнее, над строками – сквозит уже почти ирония.
        Моё ощущение этой «почти» – или не «почти» – иронии подтвердил сам Набоков. Вот его примечание к этому стихотворению:

Расстрел. "Руль", 8 января 1928. "В строках 17 – 20 фрейдисты усмотрели "жажду смерти", а марксисты, не менее нелепо, "жажду искупления феодального греха". Могу заверить и тех и других, что возглас в этой строфе – чисто риторический, стилистический приём, нарочито подсунутый сюрприз, вроде возведения пешки в более низкий ранг, чем ожидаемый ранг ферзя".


        Таким образом, героический пафос, который многие почему-то находят в этих стихах, испаряется, и подтверждается их текстовая, литературная природа. Бывают стихи, написанные кровью – Гумилёв, например, писал так, Цветаева писала так, и т.д. А эти стихи написаны чернилами – и призваны быть (не больше и не меньше) текстом со всем присущим ему богатством смыслов и, что очень важно, с возможностью отступления, с элементом игры.

        Есть в поэзии незримая, но отчётливо ощутимая граница. По одну её сторону – стихи «осторожные». Внешне они могут быть о чём угодно, но они никогда не касаются нитей, приводящих в действие механизмы судьбы. А по другую сторону этой границы – стихи, которые сбываются, несовместимые с осторожностью и здравым смыслом. Об этом писал Пастернак:

* * *

О, знал бы я, что так бывает,
Когда пускался на дебют,
Что строчки с кровью – убивают,
Нахлынут горлом и убьют!

От шуток с этой подоплёкой
Я б отказался наотрез.
Начало было так далёко,
Так робок первый интерес.

Но старость – это Рим, который
Взамен турусов и колёс
Не читки требует с актёра,
А полной гибели всерьёз.

Когда строку диктует чувство,
Оно на сцену шлёт раба,
И тут кончается искусство
И дышат почва и судьба.


        Вот в этом, пожалуй, главная разница между Гумилёвым и Набоковым. Стихи Набокова – всегда по «безопасную» сторону границы, о чём бы в них ни говорилось. Они не доходят – и не хотят доходить – до «почвы и судьбы», выбираться за пределы искусства. Они – заведомо внутри искусства как явление сугубо литературное. Они дистанцированы от автора, они – только стихи.
        А Гумилёв эту опасную границу при всякой возможности переходит. У него можно насчитать десятка два сбывшихся далеко не оптимистичных поэтических пророчеств – при всём его жизнелюбии… Подобные стихи-пророчества уже не назовёшь текстами, «искусством» – у них другая природа, это прозрения, откровения. И, как всякие откровения, они неотделимы от личности автора и его судьбы. Автор максимально присутствует в них и не оставляет себе ни малейшей возможности куда-то сбежать даже из самых страшных стихов, тонко улыбнуться – а потом исчезнуть, как принято в искусстве с его театральной природой.
        С этой точки зрения Набоков и Гумилёв – противоположности, которые, как известно, и притягиваются, и отталкиваются… Вот позднее стихотворение Набокова:

* * *

Как любил я стихи Гумилёва!
Перечитывать их не могу,
но следы, например, вот такого
перебора остались в мозгу:
«…И умру я не в летней беседке
от обжорства и от жары,
а с небесной бабочкой в сетке
на вершине дикой горы.»

Курелия (Лугано), 22. 7. 72.


        Если кто-то не помнит, это реминисценция знаменитого гумилёвского:

Я и Вы

Да, я знаю, я вам не пара,
Я пришёл из иной страны,
И мне нравится не гитара,
А дикарский напев зурны.

Не по залам и по салонам
Тёмным платьям и пиджакам –
Я читаю стихи драконам,
Водопадам и облакам.

Я люблю — как араб в пустыне
Припадает к воде и пьёт,
А не рыцарем на картине,
Что на звёзды смотрит и ждёт.

И умру я не на постели,
При нотариусе и враче,
А в какой-нибудь дикой щели,
Утонувшей в густом плюще,

Чтоб войти не во всем открытый,
Протестантский, прибранный рай,
А туда, где разбойник, мытарь
И блудница крикнут: вставай!


        Многие почитатели Гумилёва в обиде на Набокова за его иронию. Но она закономерна и неизбежна – как пункт Б, куда приводит дорога из пункта А – дорога известная, сознательно выбранная. Стихи-тексты, стихи литературной природы, принадлежащие искусству, просто не могут жить в одном мире со стихами, границы искусства взламывающими, стремящимися непременно воплотиться в жизнь. Для стихов «литературных» подобное стремление даже как-то странно, их сила именно в том, что они никогда не должны сбываться, куда-либо воплощаться, от них не должно тянуть зловещим холодом.
        Впрочем, как бы там ни было, поздний Набоков остаётся автором этих стихов, а Набоков ранний, тот, что «любил стихи Гумилёва» – автором лучшей эпитафии Гумилёву:

Памяти Гумилёва

Гордо и ясно ты умер, умер, как Муза учила.
Ныне, в тиши Елисейской, с тобой говорит о летящем
медном Петре и о диких ветрах африканских — Пушкин.

19 марта 1923 г.


        Я начала эти размышления с известного стихотворения Набокова «Расстрел» 1927 года. Возможно, не все знают, что у Набокова есть ещё один «Расстрел», написанный год спустя. Куда менее романтичный, более страшный – и очень гумилёвский по духу.

Небритый, смеющийся, бледный,
в чистом ещё пиджаке,
без галстука, с маленькой медной
запонкой на кадыке,

он ждёт, и все зримое в мире –
только высокий забор,
жестянка в траве и четыре
дула, смотрящих в упор.

Так ждал он, смеясь и мигая,
на именинах не раз,
чтоб магний блеснул, озаряя
белые лица без глаз.

Всё. Молния боли железной.
Неумолимая тьма.
И воя, кружится над бездной
ангел, сошедший с ума.

1928 г.
Tags: Николай Гумилёв, раздумья, стихи, филология
Subscribe

  • Аквариум "Масала Доса"

    Хороший новый.

  • "Встань у реки"

    В честь дня рождения Бориса Гребенщикова -- любимое и всегда актуальное:

  • "Vabank"

    Нашла на просторах Сети замечательное видео -- радость для всех, кто тоже любит польские фильмы "Ва-банк" и "Ва-банк 2". Кстати, здесь есть такие?

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 20 comments

  • Аквариум "Масала Доса"

    Хороший новый.

  • "Встань у реки"

    В честь дня рождения Бориса Гребенщикова -- любимое и всегда актуальное:

  • "Vabank"

    Нашла на просторах Сети замечательное видео -- радость для всех, кто тоже любит польские фильмы "Ва-банк" и "Ва-банк 2". Кстати, здесь есть такие?