Мария Голикова (erdes) wrote,
Мария Голикова
erdes

Categories:

"О, если б можно было вечно жить..."

Сегодня 120 лет со дня рождения Ирины Одоевцевой.

Поэтесса, ученица Николая Гумилёва, прозаик и блестящая мемуаристка. Её книги "На берегах Невы" и "На берегах Сены" бесконечно советую каждому, кто любит русскую поэзию и Серебряный век. В них оживает то время и люди - Гумилёв, Мандельштам, Георгий Иванов, Блок, Ахматова, поэты русской эмиграции, многие, многие...

В 1921 году Ирина Одоевцева вышла замуж за Георгия Иванова. В 1922 - вместе с ним эмигрировала из России. Прожила за границей, во Франции огромную жизнь, в которой было всё - и удачи, и бедность вплоть до нищеты, и болезни, и потери, но всегда - творчество, стихи и неизменное жизнелюбие, благодаря которому Одоевцева оставалась молодой и счастливой, несмотря на все невзгоды. В 1958 году похоронила Георгия Иванова, с которым прожила 37 лет...
Через 20 лет, когда ей было 82, вышла замуж за своего ровесника писателя Якова Горбова. Встреча с ней избавила Горбова от глубокой депрессии и продлила ему жизнь - он прожил с Одоевцевой ещё четыре года.

Всю свою долгую эмигрантскую жизнь Одоевцева мечтала вернуться в Россию - и вернулась в 1987, когда ей было 92 года! "Я еду, даже если умру в дороге".
Её встретили с почестями, брали у неё интервью, расспрашивали о Гумилёве, опубликовали в России её воспоминания...
Последние три года Ирина Одоевцева прожила в Ленинграде, в квартире на Невском, недалеко от бывшего Дома искусств, где Гумилёв когда-то читал лекции о поэзии. Умерла в 1990 году.
Но ни со старостью, ни тем более со смертью она не ассоциируется. Как она сама написала когда-то:

Жизнь прошла. Безвозвратно прошла.
Жизнь прошла, а молодость длится.

Поэтому ещё раз советую всем, кто не читал её мемуаров, непременно познакомиться с ними - откроете для себя другой мир и получите невероятное удовольствие!

А здесь сегодня предлагаю почитать её стихи, тем более что они известны нашему читателю куда меньше воспоминаний.


Ирина Одоевцева. Портрет работы В. Милашевского, 1922.


* * *

Нет, я не буду знаменита.
Меня не увенчает слава.
Я — как на сан архимандрита —
На это не имею права.

Ни Гумилёв, ни злая пресса
Не назовут меня талантом.
Я — маленькая поэтесса
С огромным бантом.

1918



* * *

Всегда всему я здесь была чужою —
Уж вечность без меня жила земля,
Народы гибли, и цвели поля,
Построили и разорили Трою.
И жизнь мою мне не за что любить,
Но мне милы ребяческие бредни —
О, если б можно было вечно жить,
Родиться первой, умереть последней:
Сродниться с этим миром навсегда
И вместе с ним исчезнуть без следа!



* * *

Прозрачный, светлый день,
Каких весной не мало,
И на столе сирень
И от сирени тень.
Но хочет Гумилёв,
Чтобы без лишних слов
Я б ямбом написала
Об этой вот сирени
Не более трех строф
Стихотворенье.



* * *

Луна. Новогодняя ночь.
Ворона сидит на окне.
— Ворона, прошу вас убраться прочь
И не возвращаться ко мне! —
Ворона зловещее каркнула «Кра!»
И, стукнув клювом в окно,
В сиянии лунном исчезла, но
Теперь не уснуть до утра.

А время идет.
И вот настает
Тысяча девятьсот
Двадцать первый год.
— Не жди от него добра!..

1920



* * *

Мы прочли о смерти его,
Плакали громко другие.
Не сказала я ничего,
И глаза мои были сухие.

А ночью пришел он во сне
Из гроба и мира иного ко мне,
В черном старом своем пиджаке,
С белой книгой в тонкой руке.

И сказал мне: «Плакать не надо,
Хорошо, что не плакали вы.
В синем раю такая прохлада,
И воздух тихий такой,
И деревья шумят надо мной,
Как деревья Летнего сада».



* * *

Окрепли паруса. Отрадно кораблю
Плыть к золотому краю.
Но для чего мне плыть, когда я так люблю,
Люблю и умираю?

— Нет, чувства этого любовью не зови,
Ещё лукавить рано.
Ещё живёт рассказ о смерти и любви
Изольды и Тристана.



* * *

Сияет дорога райская,
Сияет прозрачный сад,
Гуляют святые угодники,
На пышные розы глядят.

Идет Иван Иванович
В люстриновом пиджаке,
С ним рядом Марья Филипповна
С французской книжкой в руке.

Прищурясь на солнце райское,
С улыбкой она говорит:
— Ты помнишь, у нас в Кургановке
Такой же прелестный вид.

И пахнет совсем по-нашему
Черемухой и резедой. —
Сорвав золотое яблоко,
Кивает он головой.

— Да, всё, как у нас в Кургановке,
Манюрочка, ручку дай,
Подумать, мы в Бога не верили,
А вот и попали в рай.



* * *

Всё, о чём душа просила,
Что она любила тут...

Время зимний день разбило
На бессмыслицу минут,
На бессмыслицу разлуки,
На бессмыслицу «прости».

...Но не могут эти руки
От бессмертия спасти...

1950



* * *

Потомись еще немножко
В этой скуке кружевной.
На высокой крыше кошка
Голосит в тиши ночной.

Тянется она к огромной,
Влажной, мартовской луне.
По-кошачьи я бездомна,
По-кошачьи тошно мне.



* * *

Мне казалось всегда, что писатель
Очень нужен на этой земле,
И что я для Вас, мой читатель,
Как тепло, как еда на столе.

Но какое Вам, в сущности, дело
До того, что я стать хотела
Другом Вашим, опорой в борьбе,
Утешеньем в горькой судьбе.

Вот пишу я чёрным по белому,
По щемяще до слез сожалелому,
Без утайки и без прикрас,
Откровенно, как в смертный час, —

Обо всём, что я не сумела,
Как горела душа и болела,
Как томилась и как всецело —
Вами, с Вами, о Вас, для Вас.



* * *

Над зелёной высокой осокой скамья,
Как в усадьбе, как в детстве, с колоннами дом.
Возвращается ветер на круги своя,
В суету суеты, осторожно, с трудом.

Возвращается ветер кругами назад
На пустыню библейских акрид и цикад,
На гору Арарат, где шумит виноград
Иудейски картаво. На Тигр и Евфрат.
Возвращается ветер, пространством звеня,
На крещенский парад, на родной Петроград,
Возвращается вихрем, кругами огня…

— Ветер, ветер, куда ты уносишь меня?..



* * *

Подушка, тетрадь, чернила,
Жасмин и солнце в окне.
Ленора, Сольвейг, Людмила,
Русалка на лунном дне.

… О том, как я жизнь любила,
Как весело было мне.
О том, что моя тоска
Тяжелее морского песка.



* * *

В окнах светится крест аптеки,
Цвет зелёный — надежды цвет,
Мой пушистый зелёный плед.
Закрываю, как ставни, веки.
Может быть, это счастье навеки,
А совсем не жар и не бред.

Разбиваются чайки о снасти,
Разбиваются лодки о льды,
Разбиваются души о счастье,
Как бы ни были души горды.
Расцветают крестами сады,
Далеко до зелёной звезды...
        Как мне душно.
                Дайте воды!..



* * *

Но была ли на самом деле
Эта встреча в Летнем саду
В понедельник, на Вербной неделе,
В девятьсот двадцать первом году?

Я пришла не в четверть второго,
Как условлено было, а в пять.
Он с улыбкой сказал: — Гумилёва
Вы бы вряд ли заставили ждать.

Я смутилась. Он поднял высоко,
Чуть прищурившись, левую бровь.
И ни жалобы, ни упрёка.
Я подумала: это любовь.

Я сказала: — Я страшно жалею,
Но я раньше прийти не могла. —
Мне почудилось вдруг — на аллею
Муза с цоколя плавно сошла.

И бела, холодна и прекрасна,
Величаво прошла мимо нас,
И всё стало до странности ясно
В этот незабываемый час.

Мы о будущем не говорили,
Мы зашли в Казанский собор
И потом в эстетическом стиле
Мы болтали забавный вздор.

А весна расцветала и пела,
И теряли значенья слова,
И так трогательно зеленела
Меж торцов на Невском трава.

1964



* * *

Скользит слеза из-под усталых век,
Звенят монеты на церковном блюде...

О чем бы ни молился человек,
Он непременно молится о чуде:
Чтоб дважды два вдруг оказалось пять,
И розами вдруг расцвела солома,
Чтобы к себе домой придти опять,
Хотя и нет ни у себя, ни дома.

Чтоб из-под холмика с могильною травой
Ты вышел вдруг весёлый и живой.



* * *

Я говорю слова простые эти,
Сгорая откровенностью дотла:
Мне кажется, нельзя на свете
Счастливей быть, чем я была.

Весельем и волненьем ожиданья
Светился каждый новый день и час
Без сожалений, без воспоминаний,
‎        Без лишних фраз
        ‎И без прикрас,
Все было для меня всегда как в первый раз.

‎        Всегда ждала я торжества и чуда,
‎        Волхвов,
                ‎Даров,
‎                        Двугорбого верблюда,
Луны, положенной на золотое блюдо
И, главное, читательской любви.
Tags: Георгий Иванов, Ирина Одоевцева, Николай Гумилёв, история, стихи
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 13 comments